Неточные совпадения
Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не
живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает
у моего
старика Алешки-дурачка: «признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?» — «Ась?»
Жил старик со старухою.
У них не было детей.
Старик поехал в поле пахать, а старуха осталась дома блины печь. Старуха напекла блинов и говорит...
Она — дочь кухарки предводителя уездного дворянства, начала счастливую жизнь любовницей его, быстро израсходовала
старика, вышла замуж за ювелира, он сошел с ума; потом она
жила с вице-губернатором, теперь
живет с актерами, каждый сезон с новым; город наполнен анекдотами о ее расчетливом цинизме и удивляется ее щедрости: она выстроила больницу для детей, а в гимназиях, мужской и женской,
у нее больше двадцати стипендиатов.
— В Полтавской губернии приходят мужики громить имение. Человек пятьсот. Не свои — чужие; свои
живут, как
у Христа за пазухой. Ну вот, пришли, шумят, конечно. Выходит к ним
старик и говорит: «Цыцте!» — это по-русски значит: тише! — «Цыцте, Сергий Михайлович — сплять!» — то есть — спят. Ну-с, мужики замолчали, потоптались и ушли! Факт, — закончил он квакающим звуком успокоительный рассказ свой.
— Философствовал, писал сочинение «История и судьба», — очень сумбурно и мрачно писал. Прошлым летом
жил у него эдакий… куроед, Томилин, питался только цыплятами и овощами. Такое толстое, злое, самовлюбленное животное. Пробовал изнасиловать девчонку, дочь кухарки, — умная девочка, между прочим, и, кажется, дочь этого, Турчанинова.
Старик прогнал Томилина со скандалом. Томилин — тоже философствовал.
У дома, где
жил и умер Пушкин, стоял
старик из «Сказки о рыбаке и рыбке», — сивобородый
старик в женской ватной кофте, на голове
у него трепаная шапка, он держал в руке обломок кирпича.
У юрты встретил меня
старик лет шестидесяти пяти в мундире станционного смотрителя со шпагой. Я думал, что он тут
живет, но не понимал, отчего он встречает меня так торжественно, в шпаге, руку под козырек, и глаз с меня не сводит. «Вы смотритель?» — кланяясь, спросил я его. «Точно так, из дворян», — отвечал он. Я еще поклонился. Так вот отчего он при шпаге! Оставалось узнать, зачем он встречает меня с таким почетом: не принимает ли за кого-нибудь из своих начальников?
У нас был старый
старик, Пимен Тимофеич. Ему было 90 лет. Он
жил у своего внука без дела. Спина
у него была согнутая, он ходил с палкой и тихо передвигал ногами. Зубов
у него совсем не было, лицо было сморщенное. Нижняя губа его тряслась; когда он ходил и когда говорил, он шлепал губами, и нельзя было понять, что он говорит.
Обрадованный таким благосклонным вниманием, кузнец уже хотел было расспросить хорошенько царицу о всем: правда ли, что цари едят один только мед да сало, и тому подобное; но, почувствовав, что запорожцы толкают его под бока, решился замолчать; и когда государыня, обратившись к
старикам, начала расспрашивать, как
у них
живут на Сечи, какие обычаи водятся, — он, отошедши назад, нагнулся к карману, сказал тихо: «Выноси меня отсюда скорее!» — и вдруг очутился за шлагбаумом.
Позовет ли его опекун посмотреть, как молотят рожь, или как валяют сукно на фабрике, как белят полотна, — он увертывался и забирался на бельведер смотреть оттуда в лес или шел на реку, в кусты, в чащу, смотрел, как возятся насекомые, остро глядел, куда порхнула птичка, какая она, куда села, как почесала носик; поймает ежа и возится с ним; с мальчишками удит рыбу целый день или слушает полоумного
старика, который
живет в землянке
у околицы, как он рассказывает про «Пугача», — жадно слушает подробности жестоких мук, казней и смотрит прямо ему в рот без зубов и в глубокие впадины потухающих глаз.
Все эти дни Дерсу пропадал где-то
у тазов. Среди них он нашел
старика, который раньше
жил на реке Улахе и которого он знал еще в молодые годы. Он успел со всеми перезнакомиться и везде был желанным гостем.
У стариков еще живы воспоминания о тех временах, когда они
жили одни и были многочисленным народом.
Порядок их жизни устроился, конечно, не совсем в том виде, как полушутя, полусерьезно устраивала его Вера Павловна в день своей фантастической помолвки, но все-таки очень похоже на то.
Старик и старуха,
у которых они поселились, много толковали между собою о том, как странно
живут молодые, — будто вовсе и не молодые, — даже не муж и жена, а так, точно не знаю кто.
Когда снега начали таять, он перешел в урочище Анучино и здесь
жил у знакомого
старика гольда.
Пошел раз Жилин под гору — посмотреть, где
живет старик. Сошел по дорожке, видит садик, ограда каменная; из-за ограды — черешни, шепталы и избушка с плоской крышкой. Подошел он ближе; видит — ульи стоят, плетенные из соломы, и пчелы летают, гудят. И
старик стоит на коленочках, что-то хлопочет
у улья. Поднялся Жилин повыше, посмотреть, и загремел колодкой.
Старик оглянулся — как визгнет; выхватил из-за пояса пистолет, в Жилина выпалил. Чуть успел он за камень притулиться.
— А ты подумал ли о том, Сереженька, что дом-то, в котором будешь
жить с своей бусурманкой, построен Павлом Михайлычем?.. Ведь
у старика все косточки перевернутся в могилке, когда твоя-то бусурманка в его дому свою веру будет справлять. Не для этого он строил дом-то! Ох-хо-хо… Разве не стало тебе других невест?..
Старик неудержимо болтал всю дорогу, пока они шли от избы старосты Дорони до мельничного флигелька; он несколько раз от волнения снимал и надевал шапку.
У Бахарева дрогнуло сердце, когда он завидел наконец ту кровлю, под которой
жила его Надя, — он тяжело дышал и чувствовал, как
у него дрожат ноги.
Тебя удивляет и, может быть, оскорбляет моя стариковская откровенность, но войди в мое положение, деточка, поставь себя на мое место; вот я
старик, стою одной ногой в могиле, целый век
прожил, как и другие, с грехом пополам, теперь
у меня в руках громадный капитал…
Затем следует Вторая Падь, в которой шесть дворов. Тут
у одного зажиточного
старика крестьянина из ссыльных
живет в сожительницах старуха, девушка Ульяна. Когда-то, очень давно, она убила своего ребенка и зарыла его в землю, на суде же говорила, что ребенка она не убила, а закопала его живым, — этак, думала, скорей оправдают; суд приговорил ее на 20 лет. Рассказывая мне об этом, Ульяна горько плакала, потом вытерла глаза и спросила: «Капустки кисленькой не купите ли?»
Темная находилась рядом со сторожкой, в которой
жил Вахрушка. Это была низкая и душная каморка с соломой на полу. Когда Вахрушка толкнул в нее неизвестного бродягу, тот долго не мог оглядеться. Крошечное оконце, обрешеченное железом, почти не давало света.
Старик сгрудил солому в уголок, снял свою котомку и расположился, как
у себя дома.
— Ну, капитал дело наживное, — спорила другая тетка, — не с деньгами
жить… А вот карахтером-то ежели в тятеньку родимого женишок издастся, так уж оно не того… Михей-то Зотыч, сказывают, двух жен в гроб заколотил. Аспид настоящий, а не человек. Да еще сказывают, что
у Галактиона-то Михеича уж была своя невеста на примете, любовным делом, ну, вот старик-то и торопит, чтобы огласки какой не вышло.
Галактион стоял все время на крыльце, пока экипаж не скрылся из глаз. Харитина не оглянулась ни разу. Ему сделалось как-то и жутко, и тяжело, и жаль себя. Вся эта поездка с Харитиной
у отца была только злою выходкой, как все, что он делал.
Старик в глаза смеялся над ним и в глаза дразнил Харитиной. Да, «без щей тоже не
проживешь». Это была какая-то бессмысленная и обидная правда.
Эта бесчувственность больше всего огорчила Анфусу Гавриловну, болевшую всеми детьми зараз. Рехнулся
старик, ежели родного детища не жалеет. Высидевший в остроге целый год Лиодор заявился домой,
прожил дня два тихо и мирно, а потом стащил
у матери столовое серебро и бесследно исчез.
Дело вышло как-то само собой. Повадился к Луковникову ездить Ечкин. Очень он не нравился
старику, но, нечего делать, принимал его скрепя сердце. Сначала Ечкин бывал только наверху, в парадной половине, а потом пробрался и в
жилые комнаты. Да ведь как пробрался: приезжает Луковников из думы обедать, а
у него в кабинете сидит Ечкин и с Устенькой разговаривает.
Вскоре после того, как Марью Ивановну ввели по владение пустошами, сама она приехала на новые свои земли.
У миршенского крестьянина, что
жил других позажиточней, весь дом наняла она. Отдохнувши после приезда, вздумала она объехать межи своего владенья. Волостной голова, двое миршенских
стариков и поверенный вместе с нею поехали.
В русских семьях хитрая молодая жена зачастую подбирает к рукам мужа
старика, вертит им как себе хочет, и
живет он
у нее во смиренье и послушанье до самого смертного часа.
Был
у нас древний
старик Маркел Пименыч, без малого сто годов
прожил он, древний был надревний, всего только пять лет как преставился.
— Слушай-ка ты меня! — уговаривала ее Акулина. — Все равно тебе не миновать замуж за него выходить, так вот что ты сделай: сходи ужо к нему, да и поговори с ним ладком. Каковы
у него
старики, хорошо ли
живут, простят ли тебя, нет ли в доме снох, зятевей. Да и к нему самому подластись. Он только ростом невелик, а мальчишечка — ничего.
— Так по-людски не
живут, — говорил
старик отец, — она еще ребенок, образования не получила, никакого разговора, кроме самого обыкновенного, не понимает, а ты к ней с высокими мыслями пристаешь, молишься на нее. Оттого и глядите вы в разные стороны. Только уж что-то рано
у вас нелады начались; не надо было ей позволять гостей принимать.
Старики Бурмакины
жили радушно, и гости ездили к ним часто.
У них были две дочери, обе на выданье; надо же было барышням развлеченье доставить. Правда, что между помещиками женихов не оказывалось, кроме закоренелых холостяков, погрязших в гаремной жизни, но в уездном городе и по деревням расквартирован был кавалерийский полк, а между офицерами и женихов присмотреть не в редкость бывало. Стало быть, без приемов обойтись никак нельзя.
— А!
Старики решили, значит! — улыбаясь, сказала Настя. — Пускай, дескать, детки
живут, как себе знают… А скажи-ка мне, тятя, как
у вас речь про свадьбу зашла? Ты зачал али Снежков?
— Алексеюшка, — молвил он, — послушай, родной, что скажу я тебе. Не посетуй на меня,
старика, не прогневайся; кажись, будто творится с тобой что-то неладное. Всего шесть недель ты
у нас
живешь, а ведь из тебя другой парень стал… Побывай
у своих в Поромове, мать родная не признает тебя… Жалости подобно, как ты извелся… Хворь, что ль, какая тебя одолела?
Отец продал ее за пароход, мать любила, но сама же уговаривала идти за
старика, что хочет их всех осчастливить; брат… да что и поминать его, сам он был
у отца забитый сын, а теперь, разбогатев от вырученного за счастье сестры парохода,
живет себе припеваючи в своей Казани, и нет об нем ни слуху ни духу.
Вскоре он уехал на время в деревню, где
у него был
жив старик отец, а когда вернулся, то за ним приехал целый воз разных деревенских продуктов, и на возу сидел мальчик лет десяти — одиннадцати, в коротенькой курточке, с смуглым лицом и круглыми глазами, со страхом глядевшими на незнакомую обстановку…
До приезда Женни
старик жил, по собственному его выражению, отбившимся от стада зубром:
у него было чисто, тепло и приютно, но только со смерти жены
у него было везде тихо и пусто. Тишина этого домика не зналась со скукою, но и не знала оживления, которое снова внесла в него с собою Женни.
Все в ней дышало довольством, и жалобы
старика Зарудина на то, что ему нечем
жить, звучали в этих стенах каким-то особенным диссонансом, да они и не были искренни, а составляли только подходящую тему для старческого брюзжания сановника, находящегося не
у дел.
Квартира Зарудина, в которой он
жил вместе с сыном, находилась на втором этаже и состояла из шести комнат, не считая прихожей; три из них, залу, кабинет и спальню, занимал
старик, а остальные три сын,
у которого была своя гостиная, кабинет и спальня.
Парасковья Ивановна была почтенная старушка раскольничьего склада, очень строгая и домовитая. Детей
у них не было, и
старики жили как-то особенно дружно, точно сироты, что иногда бывает с бездетными парами. Высокая и плотная, Парасковья Ивановна сохранилась не по годам и держалась в сторонке от жен других заводских служащих. Она была из богатой купеческой семьи с Мурмоса и крепко держалась своей старой веры.
«Играйте, веселитесь, растите, молодые силы, — думал он, и не было горечи в его думах, — жизнь
у вас впереди, и вам легче будет
жить: вам не придется, как нам, отыскивать свою дорогу, бороться, падать и вставать среди марка; мы хлопотали о том, как бы уцелеть — и сколько из нас не уцелело! — а вам надобно дело делать, работать, и благословение нашего брата,
старика, будет с вами.
— Ну, — говорю, — баба! ин быть по-твоему! а все, говорю, пойтить надо к соседу (Влас
старик у нас в соседах
жил, тоже мужичок смиренный, боязливый): может, он и наставит нас уму-разуму.
Он меня согрел и приютил.
Жил он в то время с учеником Иосифом — такой, сударь, убогонький, словно юродивый. Не то чтоб он
старику служил, а больше
старик об нем стужался. Такая была уж в нем простота и добродетель, что не мог будто и
жить, когда не было при нем такого убогонького, ровно сердце
у него само пострадать за кого ни на есть просилось.
— Ах, хороша девица! — хвалил он свою невесту, — и из себя хороша, и скромница, и стирать белье умеет. Я буду портняжничать, она — по господам стирать станет ходить. А квартира
у нас будет своя, бесплатная.
Проживем, да и как еще
проживем! И
стариков прокормим. Вино-то я уж давно собираюсь бросить, а теперь — и ни боже мой!
Будь
у вас, с позволения сказать, любовница, с которой вы
прожили двадцать лет вашей жизни, и вот вы, почти
старик, говорите: «Я на ней женюсь, потому что я ее люблю…» Молчу, ни слова не могу сказать против!..
— А кто может знать, какие
у соседа мысли? — строго округляя глаза, говорит
старик веским баском. — Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают
старики. Может, человек, придя домой-то, падет на колени да и заплачет, бога умоляя: «Прости, Господи, согрешил во святой день твой!» Может, дом-от для него — монастырь и
живет он там только с богом одним? Так-то вот! Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей понять свой вес, чтобы выдержала тебя…
Жил старик со своею старухой
У са́мого синего моря...
— Собственно говоря, я не подавал никакой мысли, но только осмелился сделать его сиятельству упрек. Как это, говорю, вы, ваше сиятельство, такой молодой… образованный, блестящий, можете
жить в такой замкнутости? Разве, говорю, это не грех? Вы никуда не выезжаете, сами никого не принимаете, нигде вас не видно… как
старик какой-нибудь или отшельник… Что стоит, говорю, вам устроивать
у себя собрания… журфиксы, так сказать?
— Что делать? Написал в Лондон хозяевам и своим компаньонам, чтобы прислали денег на возвратный путь — деньги-то из карманов подлецы вытащили, а пока
живу у одного старого приятеля, капитана, судно которого стоит здесь в ожидании груза… Спасибо — приютил, одел и дал денег. Сегодня вот съехал на берег… был
у доктора. Пора и на корабль. Милости просим ко мне в гости… Очень рад буду вас видеть! — прибавил
старик. — «Маргарита», большой клипер, стоит на рейде недалеко от вашего корвета… Приезжайте…
— Приезд Давыдовых совпал
у нас с проводами сыновей
старика нашего Тизенгаузена: они три дня после их отправились домой,
проживши здесь шесть недель.
— Эта дача принадлежит одному старому отставному моряку,
у которого был единственный сын, с год как женившийся. Они
жили втроем на Васильевском острове, но домик их был им и тесен и мал.
Старик купил здесь место и принялся строить гнездо своим любимцам — молодым супругам, да и для себя убежище на последние года старости… Все уже было готово, устроено, последний гвоздь был вбит, последняя скобка ввинчена, оставалось переезжать, как вдруг один за другим его сын, а за ним и сноха, заболевшие оспой, умирают.
Кожемякин помнил обоих братьев с дней отрочества, когда они били его, но с того времени старший Маклаков — Семён — женился, осеялся детьми,
жил тихо и скупо, стал лыс, тучен, и озорство его заплыло жиром, а Никон — остался холост, бездельничал, выучился играть на гитаре и гармонии и целые дни торчал в гостинице «Лиссабон», купленной Сухобаевым
у наследников безумного
старика Савельева.